История, Философия
Шопенгауэр О ничтожестве и горестях жизни
embl-ts.jpg
Теософия, книги по теософии
fivefourtheosophy19112355b.jpg

Артур Шопенгауэр

(1786 – 1861)

О НИЧТОЖЕСТВЕ И ГОРЕСТЯХ ЖИЗНИ

От ночи бессознательности пробудившись к жизни, воля видит себя индивидуумом в каком-то бесконечном и безграничном мире, среди бесчисленных индивидуумов, которые все к чему-то стремятся, страдают, блуждают; и как бы испуганная тяжёлым сновидением, спешит она назад к прежней бессознательности. Но пока она не вернётся к ней, её желания беспредельны, её притязания неисчерпаемы, и каждое удовлетворенное желание рождает новое. Нет в мире такого удовлетворения, которое могло бы утишить её порывы, положить конец её вожделениям и заполнить бездонную пропасть её сердца. И при этом обратите внимание на то, в чём обыкновенно состоит для человека всякое удовлетворение: по большей части, это ни что иное, как скудное поддержание самой жизни его, которую необходимо с неустанным трудом и вечной заботой каждый день отвоёвывать в борьбе с нуждою, а в перспективе виднеется смерть. Всё в жизни говорит нам, что человеку суждено познать в земном счастии нечто обманчивое, простую иллюзию. Для этого глубоко в сущности вещей лежат задатки. И оттого жизнь большинства людей печальна и кратковременна. Сравнительно счастливые люди по большей части счастливы только на вид, или же они, подобно людям долговечным, представляют редкое исключение, для которого природа должна была оставить возможность, как некую приманку. Жизнь рисуется нам как беспрерывный обман, и в малом, и в великом. Если она даёт обещания, она их не сдерживает или сдерживает только для того, чтобы показать, как мало желательно было желанное. Так обманывает нас то надежда, то её исполнение. Если жизнь что-нибудь даёт, то лишь для того, чтобы отнять. Очарование дали показывает нам райские красоты, но они исчезают, подобно оптической иллюзии, когда мы поддаемся их соблазну. Счастье, таким образом, всегда лежит в будущем или же в прошлом, а настоящее подобно маленькому тёмному облаку, которое ветер гонит над озаренной солнцем равниной: перед ним и за ним всё светло, только оно само постоянно отбрасывает от себя тень. Настоящее поэтому никогда не удовлетворяет нас, а будущее ненадёжно, прошедшее невозвратно. Жизнь с её ежечасными, ежедневными, еженедельными и ежегодными, маленькими, большими невзгодами, с её обманутыми надеждами, с её неудачами и разочарованиями — эта жизнь носит на себе такой явный отпечаток неминуемого страдания, что трудно понять, как можно этого не видеть, как можно поверить, будто жизнь существует для того, чтобы с благодарностью наслаждаться ею, как можно поверить, будто человек существует для того, чтобы быть счастливым. Нет, это беспрестанное очарование и разочарование, как и весь характер жизни вообще, по-видимому, скорее рассчитаны и предназначены только на то, чтобы пробудить в нас убеждение, что нет ничего на свете достойного наших стремлений, борьбы и желаний, что все блага ничтожны, что мир оказывается полным банкротом и жизнь — такое предприятие, которое не окупает своих издержек; и это должно отвратить нашу волю от жизни.

Это ничтожество всех объектов нашей воли явно раскрывается перед интеллектом, имеющим свои корни в индивидууме, прежде всего — во времени. Оно — та форма, в которой ничтожество вещей открывается перед нами как их бренность: ведь это оно, время, под нашими руками превращает в ничто все наши наслаждения и радости, и мы потом с удивлением спрашиваем себя, куда они девались. Самое ничтожество это является, следовательно, единственным объективным элементом времени, другими словами, только оно, это ничтожество, и есть то, что соответствует ему, времени, во внутренней сущности вещей, то, чего оно, время, является выражением. Вот почему время и служит априори необходимой формой всех наших восприятий: в нём должно являться всё, даже и мы сами. И оттого наша жизнь прежде всего подобна платежу, который весь подсчитан из медных копеек и который надо всё-таки погасить: эти копейки — дни, это погашение — смерть. Ибо в конце концов время — это оценка, которую делает природа всем своим существам: оно обращает их в ничто:

Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет.
Не лучше ль было б им уж вовсе не родиться!

["Фауст" Гёте, перевод Н. Холодковского]

Так старость и смерть, к которым неуклонно поспешает всякая жизнь, являются осуждающим приговором над волей к жизни: выносит этот приговор сама природа, и гласит он, что эта воля — стремление, которому во веки веков не суждено осуществиться. “Чего ты хотел, — гласит он, — имеет такой конец: восхоти же чего-нибудь лучшего”. Таким образом, урок, который всякий выносит из своей жизни, заключается в том, что предметы наших желаний всегда обманывают нас, колеблются и гибнут, приносят больше горя, чем радости, пока, наконец, не рухнет та почва, на которой все они зиждутся, и не погибнет самая жизнь, в последний раз подтверждая, что все наши стремления и желания были обманом, были ошибкой:

И старость, и опыт ведут заодно
К последнему часу, когда суждено
Понять после долгих забот и мученья,
Что в жизни брели мы путем заблужденья.

Рассмотрим, однако, этот вопрос обстоятельнее, потому что именно эти мои взгляды больше всего встретили себе возражений. И, прежде всего, я представлю следующие подтверждения данному мною в тексте доказательству того, что всякое удовлетворение, т.е. всякое удовольствие и всякое счастье, имеет отрицательный характер, между тем как страдание по своей природе положительно.

Мы чувствуем боль, но не чувствуем безболезненности; мы чувствуем заботу, а не беззаботность, страх, а не безопасность. Мы чувствуем желание так же, как чувствуем голод и жажду; но как только это желание удовлетворено, с ним происходит то же, что со съеденным куском, который перестает существовать для нашего чувства в то самое мгновение, когда мы его проглотим. Болезненно жаждем мы наслаждений и радостей, когда их нет; отсутствие же страданий, хотя бы и они прекратились после того, как долго мучили нас, непосредственно нами не ощущается, мы можем думать об их отсутствии разве только намеренно, посредством рефлексии. Всё это — потому, что только страдания и лишения могут ощущаться нами положительно и оттого сами возвещают о себе; наоборот, благополучие имеет чисто отрицательный характер. Вот почему три высшие блага жизни — здоровье, молодость и свобода, не сознаются нами, как такие, покуда мы их имеем: мы начинаем сознавать их лишь тогда, когда потеряем их; ведь и они — отрицания. Что дни нашей жизни были счастливы, мы замечаем лишь тогда, когда они уступают своё место дням несчастным. В той мере, в какой возрастают наслаждения, уменьшается восприимчивость к ним: привычное уже не доставляет нам наслаждения. Но именно потому возрастает восприимчивость к страданию, так как утрата привычного заставляет нас очень страдать. Таким образом, обладание расширяет меру необходимого, а с нею и способность чувствовать страдание. Часы протекают тем быстрее, чем они приятнее, и тем медленнее, чем они мучительнее, ибо страдание, а не наслаждение — вот то положительное, наличность чего нами ощущается. Точно так же, скучал, мы замечаем время, а развлекаясь — нет. Это доказывает, что наше существование счастливее всего тогда, когда мы его меньше всего замечаем: отсюда следует, что лучше было бы совсем не существовать. Великие, живые радости можно представить себе лишь как результат предшествовавших великих скорбей, потому что состояние продолжительного довольства может сопровождаться только некоторыми развлечениями или удовлетворением суетности. Оттого все поэты вынуждены ставить своих героев в самые тягостные и мучительные положения, для того чтобы потом снова освобождать их оттуда: драма и эпос всегда изображают нам одних только борющихся, страдающих и угнетаемых людей, и всякий роман — это панорама, в которой видны содрогания и судороги страдающего человеческого сердца. Эту эстетическую необходимость наивно выразил Вальтер Скотт в “Заключении” к своей новелле “Давняя мораль”. В точном соответствии с указанной мной истиной говорит и Вольтер, столь одаренный природой и счастьем: “счастье — только греза, а скорбь реальна”, и к этому он прибавляет: “вот уже восемьдесят лет, как я испытываю это на себе. Я вынес из них только сознание о необходимости покорного смирения, и я говорю себе, что мухи рождаются для того, чтобы их съедали пауки, а люди — для того, чтобы их глодали скорби”.

Прежде чем так уверенно говорить, что жизнь — благо, достойное желаний и нашей признательности, сравните-ка беспристрастно сумму всех мыслимых радостей, какие только человек может испытать в своей жизни, с суммой всех мыслимых страданий, какие он в своей жизни может встретить. Я думаю, что подвести баланс будет не трудно. Но в сущности, совсем излишне спорить, чего на свете больше — благ или зол, ибо уже самый факт существования зла решает вопрос: ведь зло никогда не погашается, никогда не уравновешивается тем добром, которое существует наряду с ним или после него: “Тысячи наслаждений не стоят одной муки” (Петрарка). Ибо то обстоятельство, что тысячи людей утопали в счастья и наслаждении, не устраняет страданий и мук одного человека; и точно так же моё настоящее благополучие не уничтожает моих прежних страданий. Если бы поэтому зла в мире было и во сто раз меньше, чем его существует ныне, то и в таком случае самого факта его существования было бы уже достаточно для обоснования той истины, которую можно выражать на разные лады, но которая никогда не найдет себе вполне непосредственного выражения, той истины, что бытие мира должно не радовать нас, а скорее печалить; что его небытие было бы предпочтительнее его бытия; что он представляет собою нечто такое, чему бы, в сущности, не следовало быть и т.д. Необычайно красиво выражает эту мысль Байрон:

“Есть что-то неестественное в характере нашей жизни: в гармонии вещей не может лежать она, — этот суровый рок, эта неискоренимая зараза греха, этот безграничный Предел, это всеотравляющее древо, корни которого — земля, листья и ветви которого — тучи, как росу, струящие на людей свои скорби: болезни, смерть, рабство — всё то горе, которое мы видим, и, что хуже, всё то горе, которого мы не видим и которое всё новою и новою печалью волнует неисцелимую душу”.

Если бы жизнь и мир были сами себе целью и поэтому теоретически не нуждались в оправдании, а практически — в вознаграждении или поправке; если бы они, как это думают Спиноза и современные спинозисты, существовали в качестве единой манифестации некоего бога, который по причине души или ради самоотражения затеял подобную эволюцию с самим собою; если бы существование мира не нуждалось, таким образом, ни в оправдании из его причин, ни в объяснении из его следствий, то страдания и горести жизни не то что должны были бы вполне уравновешиваться наслаждениями и благополучием в ней (это невозможно, как я уже сказал, потому, что моё настоящее страдание никогда не уничтожается будущими радостями: ведь они так же наполняют своё время, как оно — своё), но в жизни и совсем не должно было бы быть никаких страданий, да и смерти не должно было бы существовать, или не должна была бы она представлять для нас ничего страшного. Лишь в таком случае жизнь окупала бы себя.

А так как наше положение в мире представляет собою нечто такое, чему бы лучше вовсе не быть, то всё окружающее нас и носит следы этой безотрадности, подобно тому как в аду всё пахнет серой: всё на свете несовершенно и обманчиво, всё приятное перемешано с неприятным, каждое удовольствие — удовольствие только наполовину, всякое наслаждение разрушает само себя, всякое облегчение ведет к новым тягостям, всякое средство, которое могло бы помочь нам в нашей ежедневной и ежечасной нужде, каждую минуту готово покинуть нас и отказать в своей услуге; ступеньки лестницы, на которую мы поднимаемся, часто ломаются под нашими ногами; невзгоды большие и малые составляют стихию нашей жизни, и мы, одним словом, уподобляемся Финею, которому гарпии гадили все яства и делали их несъедобными1. Два средства употребляют против этого: во-первых, осторожность, т.е. ум, предусмотрительность, лукавство, — но оно ничему не научает, ничего не достигает и терпит неудачу; во-вторых, стоическое равнодушие, которое думает обезоружить всякую невзгоду тем, что готово принять их все и презирает все; на практике оно обращается в циническое опрощение, которое предпочитает раз навсегда отвергнуть все удобства и стремления к лучшей жизни и которое делает из нас каких-то собак вроде Диогена в его бочке. Истина же такова: мы должны быть несчастны, и мы несчастны. При этом главный источник самых серьёзных зол, постигающих человека, это сам человек: человек человеку волк. Кто твёрдо помнит это, для того мир представляется как некий ад, который тем ужаснее дантовского ада, что здесь один человек должен быть дьяволом для другого, к чему, разумеется, не все одинаково способны, а способнее всех какой-нибудь архидьявол: приняв на себя облик завоевателя, он ставит несколько сот тысяч людей друг против друга и кличет им: “страдание и смерть — вот ваш удел: палите же друг в друга из ружей и пушек!”, — и они повинуются.

__________
1. Всё, за что мы ни беремся, противится нам потому, что оно имеет свою собственную волю, которую необходимо пересилить.

И вообще, взаимные отношения людей отмечены по большей части неправдой, крайнею несправедливостью, жесткостью и жёстокостью: только в виде исключения существуют между ними противоположные отношения; вот на чём и зиждется необходимость государства и законодательства, а не на ваших умствованиях. Во всех же тех пунктах, которые лежат вне сферы государственного закона, немедленно проявляется свойственная человеку беспощадность по отношению к ближнему, и вытекает она из его безграничного эгоизма, а иногда и злобы. Как обращается человек с человеком, это показывает, например, порабощение негров, конечною целью которого служат сахар и кофе. Но не надо идти так далеко из Европы: в пятилетнем возрасте поступить в бумагопрядильню или на какую-нибудь другую фабрику, сидеть в ней сначала десять, потом двенадцать, наконец, четырнадцать часов ежедневно и производить все ту же механическую работу — это слишком дорогая плата за удовольствие перевести дух. А такова участь миллионов, и сходна с нею участь многих других миллионов.

Нас же, людей общественного положения, малейшие невзгоды могут сделать вполне несчастными, а вполне счастливыми не может сделать вас ничто на свете. Что бы ни говорили, самое счастливое мгновение счастливого человека — это когда он засыпает, как самое несчастное мгновение несчастного — это когда он пробуждается. Косвенное, но бесспорное доказательство того, что люди чувствуют себя несчастными, а, следовательно, таковы и на самом деле, в избытке даёт ещё и присущая всем лютая зависть, которая просыпается и не может сдержать своего яда во всех случаях жизни, как только возвестят о себе чья-нибудь удача или заслуга, какого бы рода они ни были. Именно потому, что люди чувствуют себя несчастными, они не могут спокойно видеть человека, которого считают счастливым; кто испытывает чувство неожиданного счастья, тот хотел бы немедленно осчастливить все кругом себя и восклицает:

Ради моей радости да будет счастлив весь мир вокруг.

Если бы жизнь сама по себе была ценное благо и если бы её решительно следовало предпочитать небытию, то не было бы нужды охранять её выходные двери такими ужасными привратниками, как смерть и её ужасы. Кто захотел бы оставаться в жизни, какова она есть, если бы смерть была не так страшна? И кто мог бы перенести самую мысль о смерти, если бы жизнь была радостью?

Теперь же смерть имеет ещё ту хорошую сторону, что она — конец жизни, и в страданиях жизни мы утешаем себя смертью и в смерти утешаем себя страданиями жизни. Истина же в том, что и смерть, и жизнь с её страданиями представляют одно неразрывное целое — один лабиринт заблуждений, выйти из которого так же трудно, как и желательно.

Если бы мир не был чем-то таким, чему в практическом отношении лучше бы не быть, то и в теоретическом отношении он не представлял бы собою проблемы: его существование или совсем не нуждалось бы в объяснении так как оно было бы настолько понятно само собою, что никому бы и в голову не приходило ни удивляться ему, ни спрашивать о нём; или же цель этого существования была бы для всех очевидна. На самом же деле мир представляет собою неразрешимую проблему, так как даже в самой совершенной философии всегда будет ещё некоторый необъясненный элемент, подобно неразложимому химическому осадку или тому остатку, который всегда получается в иррациональном отношении двух величин. Поэтому, когда кто-нибудь решается задать вопрос, почему бы этому миру лучше вовсе не существовать, то мир не может ответить на это, не может оправдать себя из самого себя, не может найти основания и конечной причины своего бытия в самом себе и доказать, что существует он ради самого себя, т.е. для собственной пользы. Согласно моей теории, это объясняется, конечно, тем, что принцип бытия мира не имеет решительно никакого основания, т.е. представляет собою слепую волю к жизни, а эта воля как вещь в себе не может быть подчинена закону основания, который служит только формой явлений и который один оправдывает собою всякое “почему?”. А это вполне отвечает и характеру мира, ибо только слепая, а не зрячая воля могла поставить самое себя в такое положение, в каком мы видим себя. Зрячая воля, напротив, скоро высчитала бы, что предприятие не покрывает своих издержек, ибо жизнь, исполненная необузданных порываний и борьбы, требующая напряжения всех сил, обремененная вечной заботой, страхом и нуждой, неминуемо влекущая к разрушению индивидуального бытия, такая жизнь не искупается самым существованием человека, которое завоевано столь трудной ценою, эфемерно и под нашими руками расплывается в ничто. Вот почему объяснение мира из некоторого анаксагоровского “ума”, т.е. из некоторой воли, руководимой сознанием, непременно требует известной прикрасы в виде оптимизма, который и находит себе тогда своих защитников и глашатаев наперекор вопиющему свидетельству целого мира, исполненного страданий. Оптимизм изображает нам жизнь в виде какого-то подарка, между тем как до очевидности ясно, что если бы раньше нам показали и дали попробовать этот подарок, то всякий с благодарностью отказался бы от него; недаром Лессинг удивлялся уму своего сына, который ни за что не хотел выходить на свет, был насильно извлечен в него акушерскими щипцами и, не успев явиться, сейчас же поспешил уйти из мира. Правда, говорят, что жизнь от одного своего конца и до другого представляет собою ни что иное, как назидательный урок; на это всякий может ответить: “именно поэтому я и хотел бы, чтобы меня оставили в покое самодовлеющего ничто, где я не нуждался ни в уроках, ни в чем бы то ни было”. И если к этому прибавляют, что всякий человек должен будет в своё время дать отчёт о каждом часе своей жизни, то скорее мы сами вправе требовать, чтобы сначала нам дали отчёт в том, за что нас лишили прежнего покоя и ввергли в такое несчастное, тёмное, трудное и скорбное положение. Вот куда, значит, приводят неверные принципы. Поистине, человеческое бытие нисколько не имеет характера подарка: напротив, оно скорее представляет собою долг, который мы должны заплатить по условию. Взыскание по этому обязательству предъявляется нам в виде неотложных потребностей, мучительных желаний и бесконечной скорби, проникающих всё наше бытие. На уплату этого долга уходит обыкновенно вся наша жизнь, но и она погашает только одни проценты. Уплата же капитала производится в момент смерти. Но когда же заключили мы само долговое обязательство? В момент рождения...

Если, таким образом, смотреть на человека как на существо, жизнь которого представляет собою некую кару и искупление, то он предстанет нам уже в более правильном свете. Сказание о грехопадении (впрочем, заимствованное, вероятно, как и все иудейство, из “Зенд-Авесты” Бун-Дехеш, 15) — вот единственное в книгах евреев, за чем я могу признать некоторую метафизическую, хотя и аллегорическую только, истинность; лишь оно одно и примиряет меня с этими книгами. Ибо ни на что так не похожа наша жизнь, как на плод некоторой ошибки и предосудительной похоти. Новозаветное христианство, этический дух которого сродни духу брахманизма и буддизма и чужд, следовательно, оптимистическому духу евреев, тоже, в высшей степени мудро, связало себя с этим сказанием: без него оно совсем не имело бы никакой точки соприкосновения с иудейством. Если вы хотите измерить степень вины, которая тяготеет над нашим бытием, то взгляните на страдания, с которыми связано последнее. Всякая великая боль, будь то физическая или духовная, говорит нам, чего мы заслуживаем, она не могла бы постигнуть нас, если бы мы её не заслужили. То, что и христианство рассматривает нашу жизнь именно в этом свете, доказывает одно место из Лютеровского комментария к третьей главе “Послания к Галатам”; у меня имеется оно только в латинском тексте: “А ведь во всей нашей телесности и со всеми вещами мы подчинены Дьяволу, и мы гости мира, в котором он владыка и Бог. Ибо хлеб, который вкушаем, напитки, которые пьем, одежды, которыми укрываемся, да и воздух и всё, чем живем плотски, — всё это находится под его властью”. Кричали, что моя философия меланхолична и безотрадна: но это объясняется просто тем, что я, вместо того чтобы в виде эквивалента грехов изображать некоторый будущий ад, показал, что всюду в мире, где есть вина, находится уже и нечто подобное аду; кто вздумал бы отрицать это, тот легко может когда-нибудь испытать это на самом себе. И этот мир, эту сутолоку измученных и истерзанных существ, которые живут только тем, что пожирают друг друга; этот мир, где всякое хищное животное представляет собою живую могилу тысячи других и поддерживает своё существование целым рядом чужих мученических смертей; этот мир, где вместе с познанием возрастает и способность чувствовать горе, способность, которая поэтому в человеке достигает своей высшей степени, и тем высшей, чем он интеллигентнее, этот мир хотели приспособить к лейбницевской системе оптимизма и демонстрировать его как лучший из возможных миров. Нелепость вопиющая! Но вот оптимист приглашает меня раскрыть глаза и посмотреть на мир, как он прекрасен в озарении своего солнца, со своими горами, долинами, потоками, растениями, животными и т.д. Но разве мир — панорама? Как зрелище — все эти вещи, конечно, прекрасны; но быть ими — это нечто совсем другое. Затем приходит телеолог и восхваляет мне премудрость творения, которая позаботилась о том, чтобы планеты не сталкивались между собою головами, чтобы суша и море не обратились в кашу, а как следует были разделены между собою, чтобы вселенная не оцепенела в беспрерывной стуже и не сгорела от зноя, чтобы с другой стороны вследствие наклона эклиптики не царила вечная весна, когда ничто не могло бы созреть, и т. п. Но ведь все эти вещи и подобные им — только необходимые условия. Коль скоро вообще должен существовать какой-нибудь мир, коль скоро его планеты не должны, подобно сыну Лессинга, сейчас же по рождении возвращаться назад, а должны существовать, по крайней мере, столько времени, сколько нужно для того, чтобы к ним успел дойти световой луч от какой-нибудь отдаленной и неподвижной звезды, то, разумеется, этот мир и нельзя было сколотить так неумело, чтобы уже самый остов его грозил падением. Когда же мы перейдем к результатам восхваляемого произведения, когда мы присмотримся к актерам, которые действуют на столь прочно устроенной сцене, когда мы увидим, что вместе с впечатлительностью появляется и страдание, возрастая в той мере, в какой она развивается до интеллигенции, и что рука об руку с последней, все больше и больше выступают и усиливаются алчность и горе, пока, наконец, человеческая жизнь не обращается в сплошной материал для одних только комедий и трагедий, тогда ни один человек, если только он не лицемер, не почувствует склонности петь славословия. Впрочем, настоящий, хотя и скрываемый, источник последних беспощадно, но с победоносной убедительностью выяснил нам Давид Юм в своей “Естественной истории религии”, разделы 6, 7, 8 и 13. Этот же писатель в 10-й и 11-й книгах своих “Диалогов о естественной религии” откровенно изображает, посредством очень метких, хотя и совершенно иных, сравнительно с моими, аргументов, скорбное положение этого мира и несостоятельность всякого оптимизма, причем он разбивает последний в самом его источнике. Оба сочинения Юма настолько же примечательны, насколько и неизвестны современной Германии, где зато, из патриотизма, несказанно услаждаются скучной болтовней туземных, надутых посредственностей и провозглашают их великими людьми. Между тем эти “Диалоги” Гаман перевел, Кант просмотрел перевод и уже в старости склонял сына Гамана издать эту работу, потому что перевод, сделанный Платнером, не удовлетворял его (см. биографию Канта, составленную Ф. В. Шубертом, стр. 81 и 165). Из каждой страницы Давида Юма можно почерпнуть больше, чем из полного собрания философских сочинений Гегеля, Гербарта и Шлейермахера, вместе взятых.

Основателем же систематического оптимизма является Лейбниц. Я не думаю отрицать его заслуг перед философией, хотя мне и ни разу не удалось настоящим образом вникнуть в его монадологию, предустановленную гармонию (harmonia prestabilitae) и “тождество [вещей] неразличимых”. Что же касается его “Новых опытов о разумении”, то это — простой экстракт, снабженный обстоятельной, якобы исправляющей, но слабой критикой справедливо знаменитого сочинения Локка, против которого он выступает здесь так же неудачно, как и против Ньютона, — в своем направленном против системы тяготения “Опыте о причине небесных движений”. Именно против этой лейбнице-вольфианской философии специально и направлена “Критика чистого разума”: последняя относится к ней враждебно и даже уничтожает её, между тем как по отношению к философии Локка и Юма она служит продолжением и дальнейшим развитием. Если современные профессора философии всячески стараются опять поставить на ноги Лейбница со всеми его вывертами и даже возвеличить его; если они, с другой стороны, хотят как можно больше принизить и устранить со своей дороги Канта, то это имеет своё полное основание в том, чтобы “сперва жить”: ведь “Критика чистого разума” не позволяет выдавать еврейскую мифологию за философию и без околичностей говорить “о душе”, как о некоторой данной реальности, как обо всем известной и хорошо аккредитованной особе, нет, она требует отчёта в том, как философы дошли до этого понятия и какое право имеют они делать из него научное употребление. Но сперва жить, а уж потом философствовать! Долой Канта! Виват наш Лейбниц! Возвращаясь к последнему, я должен сказать следующее: за его “Теодицеей”, этим методическим и пространным развитием оптимизма, я, в данном её качестве, не могу признать никакой другой заслуги, кроме той, что она впоследствии дала повод к бессмертному “Кандиду” великого Вольтера, в чём, правда, неожиданно для самого Лейбница, нашёл себе подтверждение тот аргумент, с помощью которого он столь часто и столь плоско извинял существование зла в мире: дурное иногда влечёт за собою хорошее. Вольтер уже в самом имени своего героя намёкнул на то, что надо быть только искренним, для того чтобы исповедовать нечто противоположное оптимизму. И действительно, на этой арене греха, страданий и смерти "оптимизм представляет собою такую странную фигуру, что его надо было бы считать иронией, если бы, как я уже упомянул, для нас не было достаточно ясно его возникновение, благодаря Юму, который так забавно вскрыл его потайной источник (это — лицемерная лесть с оскорбительным упованием на её успех).

Явно софистическим доказательствам Лейбница, будто этот мир — лучший из возможных миров, можно вполне серьёзно и добросовестно противопоставить доказательство, что этот мир — худший из возможных миров. Ибо “возможное” — это не то, что вздумается кому-нибудь нарисовать себе в своей фантазии, а то, что действительно может существовать и держаться. И вот наш мир устроен именно так, как его надо было устроить для того, чтобы он мог еле-еле держаться; если бы он был ещё несколько хуже, он бы совсем уже не мог существовать. Следовательно, мир, который был бы хуже нашего, совсем невозможен, потому что он не мог бы и существовать, и значит, наш мир — худший из возможных миров. В самом деле: не только в том случае, если бы планеты сшибались между собою головами, но если бы из действительно происходящих пертурбаций их движения какая-нибудь одна, вместо того чтобы постепенно уравняться с другими, продолжала возрастать, то миру скоро пришёл бы конец: астрономы знают, от каких случайных обстоятельств это зависит, главным образом, от иррациональности во взаимном отношении периодов круговращения планет; и они старательно высчитали, что при таких условиях катастрофы не будет и мир, как-никак, может продержаться. Будем надеяться, что они не ошиблись в своих вычислениях (хотя Ньютон и был противоположного мнения) и что механическое вечное движение, осуществляемое в подобной системе планет, не остановится в конце концов, как останавливается всякое другое: Под твердой корою планеты живут, с другой стороны, могучие силы, и если какая-нибудь случайность выпускает их на свободу, то они неминуемо разрушают эту оболочку со всем обитающим на ней; на нашей планете это случалось уже по крайней мере три раза. Лиссабонское землетрясение, землетрясение в Гаити, разрушение Помпеи — все это только маленькие шаловливые намёки на возможную катастрофу. Ничтожное, даже недоступное для химии изменение в атмосфере влечёт за собою холеру, желтую лихорадку, чёрную смерть и т. д.; всё это похищает миллионы людей, и если бы такое изменение было несколько больше, то оно погасило бы всякую жизнь. Очень умеренное повышение температуры могло бы высушить все источники и реки. Животным, в их органах и силах, отмерено в образе именно столько, сколько необходимо для того, чтобы они ценою крайнего напряжения могли поддерживать свою жизнь и кормить своё потомство; вот почему животное, лишившись какого-нибудь члена или просто даже способности идеально функционировать им, по большей части обрекается на гибель. Даже среди людей, несмотря на те могучие орудия, которые они имеют в своем рассудке и в своем разуме, даже среди них девять десятых живут в постоянной борьбе с нуждою, вечно стоят на краю гибели и с трудом и усилиями удерживают на нём равновесие. Таким образом, как для жизни целого, так и для жизни каждого отдельного существа условия даны лишь в обрез и скупо, не более того, сколько нужно для удовлетворения потребностей; оттого жизнь индивидуума проходит в беспрерывной борьбе за самое существование, на каждом шагу ей угрожает гибель. Именно потому, что эта угроза так часто приводится в исполнение, явилась нужда в невероятно большом избытке зародышей для того, чтобы вместе с индивидуумами не гибли и роды, в которых одних природа серьёзно заинтересована. Мир, значит, так дурен, как только он может быть дурен, коль скоро ему следует быть вообще, что и требовалось доказать. Окаменелости совершенно неведомых животных пород, которые некогда обитали на нашей планете, представляют собою образчики и документальные свидетельства о мирах, дальнейшее существование которых стало уже невозможным и которые, следовательно, были ещё несколько хуже, чем худший из возможных миров.

Оптимизм, это — в сущности незаконное самовосхваление истинного родоначальника мира, т.е. воли к жизни, которая самодовольно любуется на себя в своем творении; и вот почему оптимизм — не только ложное, но и пагубное учение. В самом деле: он изображает перед нами жизнь как некое желанное состояние, целью которого является будто бы счастье человека. Исходя отсюда, каждый думает, что он имеет законнейшее право на счастье и наслаждение; и если, как это обыкновенно бывает, последние не выпадают на его долю, то он считает себя несправедливо обиженным и не достигшим цели своего бытия; между тем гораздо правильнее было бы видеть цель нашей жизни в труде, лишениях, нужде и скорбях, венчаемых смертью (как это и делают брахманизм и буддизм, а также и подлинное христианство), потому что именно эти невзгоды вызывают у нас отрицание воли к жизни. В Новом Завете мир изображается как юдоль печали, жизнь — как процесс очищения и символом христианства служит орудие муки. Поэтому, когда Лейбниц, Шефтсбери, Боллингброк и Поп выступили со своим оптимизмом, то общее смущение, с которым они были встречены, зиждилось главным образом на том, что оптимизм и христианство несовместимы, как это основательно выяснил Вольтер в предисловии к своему прекрасному стихотворению “Разрушение Лиссабона”, которое тоже решительно направлено против оптимизма. То, что ставит этого великого мужа, которого я, вопреки поношениям продажных немецких бумагомарак, так любовно прославляю, то, что ставит его гораздо выше Руссо, обнаруживая в нём большую глубину мысли, это — следующие три воззрения его: 1) он глубоко был проникнут сознанием подавляющей силы зла и скорби человеческого существования; 2) он был убежден в строгой необходимости волевых актов; 3) он считал истинным положение Локка, что мыслящее начало вселенной может быть и материальным; между тем Руссо в своих декламациях оспаривал всё это, как, например, в своем “Исповедании веры савойского викария”, этой плоской философии протестантских пасторов; в этом же духе он, во славу оптимизма, выступил с нелепым, поверхностным и логически неправильным рассуждением против только что упомянутого прекрасного стихотворения Вольтера — в специально посвященном этой цели длинном письме к последнему от 18-го августа 1756 года. Вообще, основная черта и первооснова всей философии Руссо заключается в том, что вместо христианского учения о первородном грехе и изначальной испорченности человеческого рода он выставил принцип изначальной доброты последнего и его безграничной способности к совершенствованию, которая будто бы сбилась с пути только под влиянием цивилизации и её плодов; на этом и основывает Руссо свой оптимизм и гуманизм.

Как Вольтер в своем “Кандиде” вёл войну с оптимизмом в своей шутливой манере, так Байрон выступил против этого же мировоззрения в манере трагической и серьёзной — в своем бессмертном и великом творении “Каин”, за что и удостоился поношений со стороны обскуранта Фридриха Шлегеля. Если бы, наконец, в подтверждение своих взглядов я хотел привести изречения великих умов всех времен в этом враждебном оптимизму духе, то моим цитатам не было бы конца, ибо почти всякий из этих умов в сильных словах высказался о безотрадности нашего мира. Поэтому не для подтверждения своих взглядов, а только для украшения этой главы я закончу её несколькими изречениями подобного рода. Прежде всего упомяну, что греки, как ни далеки они были от христианского и верхнеазийского миросозерцания, как ни решительно занимали они позицию утверждения воли, всё-таки были глубоко проникнуты сознанием горести бытия. Об этом свидетельствует уже то, что именно они создали трагедию. Другое подтверждение этого даёт нам, впервые сообщенный Геродотом (V, 4), а впоследствии неоднократно упоминаемый другими писателями, фракийский обычай приветствовать новорожденного воплями и выкликать перед ним все злополучия, которые отныне угрожают ему, тогда как мертвого фракийцы хоронили весело и с шутками, радуясь тому, что он отныне избыл множество великих страданий; это в прекрасных стихах, которые сохранил для нас Плутарх (“О поэтических вольностях”, в конце), звучит следующим образом:

“Они оплакивали родившегося, который идёт навстречу стольким печалям; а если кто в смерти находил конец своим страданиям, того друзья выносили с приветом и радостью”.

Не историческому родству народов, а моральному торжеству самого факта надо приписать то, что мексиканцы приветствовали новорожденного следующими словами: “Дитя моё, ты родилось для терпения: терпи же, страдай и молчи”. И повинуясь тому же чувству, Свифт (как это передает Вальтер Скотт в его биографии) уже сызмлада приобрёл привычку отмечать день своего рождения не как момент радости, а как момент печали, а в этот день всегда читал он то место из Библии, где Иов оплакивает и проклинает день, когда сказали в дому отца его: родился сын.

Было бы слишком долго переписывать то известное место в “Апологии Сократа”, где Платон в уста этого мудрейшего из смертных влагает слова, что если бы смерть даже навсегда похищала у нас сознание, то она все-таки была бы дивное благо, ибо глубокий сон без сновидений лучше любого дня самой счастливой жизни.

Одно изречение Гераклита гласило так: “Жизнь только по имени жизнь, на деле же — смерть” (“Большая этимология слова “жизнь”; также Эвстет об “Илиаде”).

Знамениты прекрасные стихи Феогнита:

“Лучший жребий человека — это совсем не родиться, не видеть дня и солнечных лучей; а если уж родился человек, то лучше всего тотчас же низринуться ему в Аид и скрыть своё угнетенное тело во глубине земли”.

Софокл в “Эдипе в Колоне” (1225) так сократил это изречение:

Величайшее первое благо — совсем
Не рождаться, второе — родившись, Умереть поскорей...

[Перевод Д. С. Мережковского]

Эврипид говорит:

О, мученье людей, бесконечный недуг!

[Перевод Д. С. Мережковского]

Да уже и Гомер сказал:

“Нет нигде и ничего несчастнее человека — изо всех существ, которые дышат и живут на земле”.

Даже Плиний говорит: “Это — первое, чем располагает каждый для исцеления своей души; изо всех благ, которые уделила человеку природа, нет ничего лучше своевременной смерти”.

Шекспир в уста старого короля Генриха IV влагает следующие слова:

Да! если б мы могли читать заветы
Грядущего и видеть, как неверна
Судьба людей, — что наша жизнь, как чаша,
Покорная лишь случаю слепому,
Должна поочередно наполняться
То радостью, то горем, — как бы много
Счастливейших, наверно, предпочли
Скорее умереть, чем жить такой
Печальною, зависимою жизнью.

[Перевод А. Л. Соколовского]

Наконец, Байрон сказал так:

“Сосчитай те часы радости, которые ты имел в жизни; сосчитай те дни, в которые ты был свободен от тревоги, и пойми, что какова бы ни была твоя жизнь, лучше было бы тебе не жить”.

И Бальтазар Грациан в самых мрачных красках рисует нам горесть нашего бытия в своем “Критиконе”, часть I, рассужд. 5, в самом начале, и рассужд. 7, в конце, где он обстоятельно изображает жизнь как трагический фарс.

Никто, однако, столь глубоко и исчерпывающе не раз работал этого вопроса, как в наши дни Леопарди. Он все цело проникся своей задачей: его постоянной темой служит насмешливость и горечь нашего бытия; на каждой странице своих произведений рисует он их, но в таком изобилии форм и сочётаний, в таком богатстве образов, что это никогда не надоедает, а наоборот, представляет живой и волнующий интерес.


Сканирование, распознавание, вычитка: Аркадий Куракин, г. Николаев, 19.03.2001: ark#mksat. net

Источник:Шопенгауэр А. Избранные произведения / Сост., авт. вступ. ст. и примеч. И.С.Нарский. – М.: Просвещение, 1992. – 479 с. ISBN 5-09-004165-2.

Первоисточник: ШОПЕНГАУЭР Артур. Собр. соч. в 4-х томах. Т.2. Мир как воля и представление, т.II. Доп. к первому тому. / Пер. и ред. Ю.И.Айхенвальда. - М.: И.И.Кушнаревъ и Ко, 1903. - 673 c. – Гл. XLVI.



просмотров: 1886
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Search All Ebay* AU* AT* BE* CA* FR* DE* IN* IE* IT* MY* NL* PL* SG* ES* CH* UK*
 
Довлатов Константин Николаевич Книга, открывающая безграничные возможности. Духовная интеграционика
Книга, открывающая безграничные возможности. Духовная интеграционика

Если вы устали плыть по течению и хотите изменить жизнь – начните прямо сейчас! Автор книги, известный психолог Константин Довлатов разработал уникальную методику, которая преобразит вашу жизнь, – «Духовную интеграционику».

Методика запускает скрытые ресурсы и способности, благодаря которым вы начинаете принимать правильные решения, привлекать нужных людей, ваше самочувствие улучшается, все складывается удачно, как бы само собой. Изменения происходят благодаря тому, что вы снимаете психологические блоки, которые препятствуют изменениям, интегрируетесь со своим внутренним миром: ваши чувства, мысли, слова и действия становятся одним целым.

Благодаря методике автора вы научитесь контролировать свои состояния, сможете включить различные внутренние «регистры», чтобы избежать уныния и неудач, поймете, как создать реальность, которая вам по-настоящему нужна, как жить «на максимум» и быть успешным!

Это трансформационная книга, основанная исключительно на практике. Выполняйте простые и действенные упражнения, соприкоснитесь с мудростью Наставника и воплотите в жизнь самые смелые мечты!

...

Цена:
219 руб

Хайо Банцхаф, Бриджит Телер Мистическое Таро Алистера Кроули. Ответы на все ваши вопросы Keywords for The Crowley Tarot
Мистическое Таро Алистера Кроули. Ответы на все ваши вопросы
Случайность - это элемент Игры и в то же время язык, на котором говорит Провидение. Вы выбираете расклад, а какие выпадут карты, решает только случай.
Практика гадания с помощью Таро доступна каждому, кто способен довериться интуиции и без страха окунуться в туманную глубину своего подсознания, чтобы ясным взглядом увидеть простой и короткий путь к заветной цели.
В этой книге Хайо Банцхаф и Бриджит Телер рассказывают о секретах древней магической практики Таро, не утратившей своей популярности и в наши дни. Авторы предлагают эффективное практическое руководство, которое поможет вам сориентироваться в многогранной символике одной из самых популярных и загадочных колод - "Таро Тота", разработанной известным мистиком XIX-XX веков Алистером Кроули.

Для широкого круга читателей....

Цена:
570 руб

Александр Литвин Выше Бога не буду
Выше Бога не буду
Я - Александр Литвин. Мое имя знакомо вам по передаче "Битва экстрасенсов". Я стал победителем шестого сезона и... считаю эту тему закрытой. Не думаю, что мои способности - чудо или особый талант. И не очень люблю слово "экстрасенс" из-за ассоциаций и стереотипов. У меня нет никакого особого дара. Мой дар исключительно в том, что я верю в свои силы. А отобрать веру не может никто. Интуицию, стоящую в иерархии чувств на последнем месте, я бы поставил на первое. Все остальные чувства важны, но лишь в дополнение к ней. Я рассказал свою историю в том числе и для того, чтобы вы узнали, как слышать интуицию, как работает шестое чувство!

...

Цена:
424 руб

Мир Елена Управляемые сны – 2. Если Душа не спит
Управляемые сны – 2. Если Душа не спит

Книга является продолжением эзотерического бестселлера Елены Мир «Управляемые сны». В ней автор продолжает развивать свою концепцию осознания себя в сновидениях и выхода в другие миры. Применяя эти методы, люди могут не только узнать о себе много новой информации, но и открыть иные вселенные. Всё, что написано Еленой Мир, основано на её собственном опыте. В книге приведена переписка автора с читателями, которые рассказывают о своих опытах осознанных сновидений и исследования параллельных миров.

...

Цена:
200 руб

Чак Спеццано Подарочный набор Аввалон-Ло Скарабео "Архетипы и тени. Познать и признать свою сущность", 90 карт + книга на русском языке. НАТЧС
Подарочный набор Аввалон-Ло Скарабео "Архетипы и тени. Познать и признать свою сущность", 90 карт + книга на русском языке. НАТЧС
Эта книга и карты служат инструментом психологического и духовного развития и самореализации. Они не являются заменой психологической или медицинской консультации или терапии, проводимой профессионалами, если таковая обязательна или желательна.
Эти карты являются результатом моего опыта. Их назначение - помочь вам в осознании теней, которые сдерживают ваше развитие. Приведенные упражнения доказали свою полезность для множества людей на протяжении ряда лет, они помогут и вам двигаться вперед, сквозь окружающие тени и принимать все дары, которые за ними скрываются. Несмотря на моё глубочайшее уважение к швейцарскому психологу и первопроходцу К.Г.Юнгу, который положил начало исследованиям мира теней, я неизбежно осваивал свой собственный путь. Открытия, сделанные мной, обогащают первоначальные исследования благодаря свежему взгляду на известную тему. Это результат десятилетий, проведенных "на поле боевых действий" с людьми и понимания, что из раза в раз работает для моих клиентов.

Карты изготовлены из карточного спецкартона двухстороннего мелования с графитовым слоем, лаковое покрытие. Размер карты: 12,5 см х 7,5 см....

Цена:
2522 руб

Мария Курара Таро "Театр кукол"
Таро "Театр кукол"
Добро пожаловать в волшебный мир магического театра!
Карты Таро "Театр кукол" созданы, чтобы показать театральность реальной жизни. Персонажи колоды - куклы на шарнирах - воплощают образ человека, а сцена является местом, где разыгрываются события из жизни.
Примерьте на себя роль творца собственной жизни. Работая с колодой, вы словно театральный режиссер управляете персонажами карт, прорабатывая таким образом волнующие вопросы.
Красивые изображения, приятная, сочная цветовая гамма, удобный формат карт, оригинальный расклад автора - работа с колодой принесет вам максимум пользы и удовольствия!

Что за карты
Колода Таро "Театр кукол" - уникальная авторская разработка художника и таролога Марии Курара. Колода создана в лучших традициях Таро - оригинальный сюжет, обилие символики, логически выстроенная структура, представляющая систему образов классического Таро, где каждая карта тщательно продумана и прорисована.
Главные герои колоды - деревянные куклы на шарнирах. Образы шарнирных кукол представляют собой удобные очеловеченные силуэты, без определенного лица или строения тела, что убирает некие границы, а также побуждают нас задуматься о театральности реальной жизни.
Данная колода приближена по своему строению к большинству классических колод Таро и содержит в себе 22 Старших аркана (от 0–21) и 56 Младших (числовых, распределенных по мастям). Также в колоде присутствуют две "условно" пустые карты, которые можно включать в работу с картами по желанию или же брать лишь одну из двух.

В данный комплект входит колода из 80 карт и книга с комментариями, в которой вы найдете:
• рекомендации по работе с колодой;
• подробное описание каждого аркана;
• толкование карты в прямом и перевернутом положении;
• детальную трактовку художественных символов, изображенных на картах;
• уникальный авторский расклад "Стихии".

Почему карты стоит купить
"На эту колоду нужно смотреть совсем другим взором... Нет нужды сравнивать ее с другими колодами. Ведь и самые ныне популярные классические колоды когда-то и кто-то делал впервые... Когда я делала эту колоду, то искала суть структуры Таро, из чего Таро когда-то "проросло", его систему и логику арканов, их взаимодействие между собой. Разве теперь кто-либо знает настоящую историю возникновения системы Таро, или, например, по каким местам будет правильно расставить арканы Сила и Справедливость? Есть только мнения, теории и варианты. Я выбрала тот, который показался мне более логичным, более структурированным и подкрепленным адекватными факторами, а именно связан с развитием сознания или духа. Эта колода будет удобна как и для новичков, так и для тех, кто с Таро на "ты" ...Обучающая или разрывающая шаблоны, вызывающая агрессию или улыбку".

Мария Курара



Для кого эти карты
Колода "Театр кукол", несомненно, заинтересуют всех почитателей Таро. Карты снабжены подробной книгой с комментариями, поэтому работать с колодой смогут даже новички в этой области. Профессионалы насладятся логичной и продуманной структурой, предлагаемыми трактовками образов и нестандартной символикой. Колода и книга упакованы в удобную прочную коробку, красиво оформлены - они станут великолепным подарком!

Почему решили издать
Карты Марии Курара влюбляют в себя с первого взгляда. Хочется перебирать их и подолгу всматриваться в каждую картинку - настолько профессионально и высокохудожественно они выполнены, к тому же символичны и изобилуют говорящими деталями. Работа с картами помогает погрузиться в свой внутренний мир, разобраться в той или иной жизненной ситуации, сделать прогноз на будущее. Мы надеемся, что Таро "Театр кукол" Марии Курара станут вам добрым другом и наставником, неиссякаемым источником вдохновения и озарений.

Информация об авторе
"Меня зовут Мария Курара. В 1982 году родилась в г. Ленинграде, теперь это г. Санкт-Петербург, Россия. Где и проживаю по сей день.
Мое детство было загадочным и мистическим. Часто видела духов и очень яркие, живые сны. И уже тогда меня больше всего интересовало, как устроен мир, что такое смерть, для чего мы живем. Моя сила тянется за мной шлейфом из жизни в жизнь. Испытываю тягу к вуду, но считаю это прошлым. В этом воплощении мой интерес и сила пробудились благодаря моей матери, которая втайне от семьи увлекалась оккультизмом и философией, была мудра и часто рассказывала интересные вещи. После ее смерти, уже чуть повзрослев, я стала интересоваться «магией» как таковой, уже более серьезно, особенно деревенскими обрядами и аномалиями, которые меня в то время активно преследовали. В тот период моим первым магическим действием был приворот, по старой магической книжке Папюса, хранившейся у матери, этот приворот сработал, но спустя восемь лет.
Затем был период погружения в социум и отход от магии, но спустя время, благодаря сложной жизненной ситуации я вернулась на этот путь и открыла в себе разные направления магии, шаманизм, тягу к колдовству и познанию мира, интерес к мирозданию, к его устройству, который значительно увеличился с годами. Жажда знаний не отпускала меня, и хотелось поглощать, как губка, любую информацию, в тот период я встретила своих просветленных учителей, которые и научили меня пользоваться видением, смотреть чакры и энергии, и открыли мне многие другие тайны этого мира.
Сегодня я вижу причинно-следственные цепочки жизни, могу видеть человека изнутри, при желании буквально могу увидеть скелет и органы, вижу его страхи, его игры, цели и желания. Потому, проведя беседу с человеком, могу рассказать, зачем и для чего происходят те или иные события в его жизни.
В работе для понимания будущего использую карты Таро, реже видение, но больше предпочитаю беседовать о текущем и прошлом, от которых зависит будущее.
Интерес к Таро у меня с раннего детства, примерно с 8 лет я уже просила купить мне колоду Таро. Увлекаюсь телекинезом и иногда практикую его, реже показываю, что умею. Изучаю прошлые жизни, могу заглянуть и в ваши, если пожелаете. Работаю со страхами человека, причинами его поведения, настроения, физического здоровья. Изучаю психосоматику и могу сказать вам, почему вы болеете, исходя из внутреннего состояния ума и сознания, и то, что касается физического тела.
Придерживаюсь рациона осознанного видового питания человека, адекватного сыроедения, основа рациона это фрукты. Исключены любые яды (соль, сахар, алкоголь, никотин), а также любые животные составляющие - пищевое веганство. Изучаю влияние пищи на физическое тело, сознание и жизнь в целом.
С картами Таро работаю более 10 лет. По профессии художник. По призванию маг и таролог, арканолог. Есть дочь.
В 2013 году мою первую колоду "Таро Черных Котов" выпустило в тираж итальянское издательство "Ло Скарабео". Повтор оригинальной версии в России и в хорошем качестве будет возможен в 2019 году".

Мария Курара



Ключевые понятия
Таро, карты, гадание, эзотерика, стихии, расклады, самопознание....

Цена:
1369 руб

Виктория Новак Рассвет Инлиранги
Рассвет Инлиранги
"Придя на занятия Тантры по совету друга, Артур и не подозревал, что запускает цепь событий, которые в корне перевернут его жизнь. Встреча с девушкой мечты, внезапные прозрения, могущественные враги и древние Силы, выходящие за рамки физического мира. Смогут ли Артур и Алиса отстоять свое счастье? Книга написана на основе реального опыта нескольких независимых тренеров и содержит древние знания и практики, которые будут полезны каждому"...

Цена:
325 руб

Т. Н. Микушина Добро и Зло. Частное прочтение "Тайной Доктрины" Е. П. Блаватской
Добро и Зло. Частное прочтение "Тайной Доктрины" Е. П. Блаватской
Книга создана пол руководством Владык Мудрости, известных ныне живущему поколению под именами Санат Кумара, Гаутама Будда, Господь Майтрейя, Иисус Христос, Эль Мория. Целью книги является разъяснение знаний, переданных Владыками через Е.П.Блавагскую в XIX веке, и восстановление Истины, касающейся падения Люцифера, падения ангелов и падения человечества.
...

Цена:
206 руб

С. Н. Лазарев Выздоровление души
Выздоровление души
Что такое болезнь? Что такое счастье? Что такое любовь к богу? Как стать человеком любящим и человеком счастливым? Как работать над собой каждый день?
В этой книге читатель найдет не только ответы на все эти вопросы, но и руководство к действию....

Цена:
369 руб

Педрам Шоджай Городской монах. 100 дней для радикальных перемен к лучшему The Urban Monk
Городской монах. 100 дней для радикальных перемен к лучшему
Стресс, бессонница, усталость и другие неприятности поджидают в мегаполисе каждого, если только он не владеет навыками городского монаха. Как обрести эти навыки за 100 дней и навсегда избавиться от обычных проблем городского жителя, рассказывает эта книга доктора восточной медицины и мастера медитации Педрама Шоджая. Автор основывается на многолетнем изучении древних восточных практик, его система построена на их умелой адаптации к жизни современного городского жителя.
Чтобы стать городским монахом вовсе не нужно уходить в монастырь. Напротив, система автора позволяет организовать свою жизнь таким образом, чтобы, не меняя ничего кардинально, стать полезней и себе, и окружающим.
В книге описываются тупики, в которые чаще всего упираются жители мегаполиса, и способы выхода из них посредством конкретных упражнений и рекомендаций, подходящие любому человеку....

Цена:
374 руб



2003 Copyright © Санкт-Петербург Peterlife.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт. Партнёрская программа.
Угостить администратора сайта, чашечкой кофе *https://paypal.me/peterlife
  Яндекс цитирования